Спадкові матеріали

Ukrainian English French German Italian Polish Portuguese Russian Spanish

Сергей ВЫСОЧАНСКИЙ

Джерело: http://www.mirpaustowskogo.ru/magazine/mp-15/02-05.htm

НАША СЕМЬЯ. ЕЁ ПРОШЛОЕ

Константин Георгиевич Паустовский — мой двоюродный брат, в своей повести «Далёкие годы» с большой любовью пишет о «дяде Коле и тёте Марусе» — моих родителях Николае Григорьевиче и Марии Ивановне Высочанских. Даёт их правдивые образы, достоверно описывает весь «дух семьи» — дружной, интеллигентной, демократически настроенной. Однако портреты моих отца и матери относятся лишь к дореволюционному времени. Мне же хочется рассказать о них, какими я их помню всегда. Наибольшего внимания заслуживает интересная и трагическая фигура Николая Григорьевича.

Родился Н.Г.Высочанский на Украине в местечке Смела в 1874 году в совершенно обнищавшей дворянской семье (о ней напишу позже). Ему удаётся поступить на дворянскую стипендию в Киевский кадетский корпус. Общая картина жизни этого Корпуса в те годы прекрасно дана в книге графа Игнатьева «Пятьдесят лет в строю».

Николай Григорьевич прекрасно учился в Корпусе, учился легко, а по окончании поступил в Михайловское артиллерийское училище в Петербурге. Обладал абсолютным музыкальным слухом. И в Корпусе, и в училище славился своим драматическим тенором, был запевалой в их хорах.

По рассказам отца, относящимся к годам юнкерства, помню посвящённую ему эпиграмму:

Вот Высочанский — ликом чёрный.
Самолюбья хоть отбавляй.
Характер гордый и задорный,
Он свой хохлацкий любит край.

Действительно, Николай Григорьевич был очень смуглым брюнетом с волнистой копной волос и, действительно, нежно любил Украину, с которой было связано всё его детство. Что же касается двух средних строк эпиграммы, то они, по всей вероятности, объясняются тем, что и в Корпусе, а в дальнейшем и в училище из класса в класс, с курса на курс Николай Григорьевич идёт первым-вторым и первым оканчивает. Это немаловажное обстоятельство с точки зрения дальнейшей карьеры: по обычаям и правилам того времени окончивший военное училище первым получал право поступления в любой гвардейский полк (числясь в дальнейшем по гвардии независимо от места службы).

Николай Григорьевич два или три года служил в 3-й лейб-гвардии артиллерийской бригаде, дислоцированной в Варшаве. Но гвардейские требования (собственная верховая лошадь, именной серебряный прибор в офицерском собрании и многое другое) было невозможно совместить с жалким офицерским жалованьем. И хотя старшие братья отца артиллерийские офицеры Иосиф и Алексей, имевшие к тому времени около 15 лет офицерского стажа, а также сестра Евфросиния — директор женской прогимназии, гордые за младшего брата-гвардейца, старались в меру своих сил помочь ему, Николай Григорьевич при первой же формальной возможности держал экзамен в Михайловскую артиллерийскую академию, сразу поступил, учился три или четыре года и блестяще её окончил…

К этому времени Николай Григорьевич уже был женат на Марии Тенновой, выпускнице Высших женских курсов. (Прежде она окончила гимназию на Литейном проспекте.) Как военный инженер-технолог Николай Григорьевич мог найти подходящую работу только на казённых артиллерийских заводах в Петербурге, Киеве или Брянске. Отсутствие собственных средств и необходимость жить только на скудное жалованье заставили его выбрать наиболее дешёвый по образу жизни город, и он получил назначение в Брянский арсенал, где с увлечением организовал и возглавил металлографическую лабораторию. До войны 1914 года работал начальником литейной и кузнечной мастерских, а в последние предвоенные годы — и главным технологом завода.

Его увлечённая работа в Арсенале в этот период не нашла должной оценки. В послужном списке Николая Григорьевича чины и ордена следуют только в порядке выслуги лет. Поскольку Николай Григорьевич продолжает числиться по гвардии, он получает в 1911 году чин полковника, минуя чин подполковника. Но это не вносит каких-либо изменений ни в характер его работы, ни в быт его семьи.

Увлечение металлографией отец сохранил до конца своей жизни. В двадцатых годах мне неоднократно приходилось слышать от специалистов отзывы о Николае Григорьевиче как об одном из крупнейших металлографов того времени. Это естественно: он всегда следил за развитием научной мысли в области металлографии, читал специальную литературу на русском, французском, а затем и на английском языках.

С августа 1914 года, с началом Первой мировой войны, Николай Григорьевич «пропадает» в Арсенале до ночи…

В конце 1914 года стало всем ясно, что русская артиллерия из-за бездарной политики царского правительства не имеет снарядов. Союзная Франция присылает в помощь России военно-техническую миссию. Под давлением общественного мнения (прессы, заседаний Думы, городских и земских союзов) Главное Артиллерийское Управление (ГАУ) решает ставить производство снарядов на частных заводах. Уполномоченным ГАУ по этой работе назначается начальник Брянского арсенала генерал-майор Ванков Семён Николаевич. Однако попытки наладить производство снарядов по «французскому образцу» одна за другой терпят неудачу, и генерал Ванков поручает Николаю Григорьевичу экспериментальный выпуск снарядов в Брянском арсенале. Очевидно, это относится к первым месяцам 1915 года. После внедрения несколько изменённой «французской технологии» успех был достигнут.

С июня 1915 года Николай Григорьевич назначается помощником (заместителем) по технической части «Уполномоченного ГАУ по производству снарядов по французскому образцу». Размах этой организации по тому времени был очень большой — около 300 частных заводов на Екатеринославщине, в Москве, Петербурге, Таганроге, на Урале — словом, по всей России.

Быстрая и качественная организация совершенно нового и массового производства — иногда в условиях полукустарных заводов — была совсем не простой задачей при инженерном уровне того времени. Она требовала не только больших организационных усилий, но и чисто технических оригинальных решений.

В результате во второй половине 1916 года Николай Григорьевич был награждён французским правительством офицерским орденом Почётного легиона (2-й степени), а русским правительством — орденом Владимира 3-й степени. Это давало право на потомственное дворянство.

Вера Григорьевна Высочанская (2-я справа в 1-м ряду), Василий Фёдорович Проскура (слева во 2-м ряду), Николай Григорьевич Высочанский (справа во 2-м ряду).

Фото из архива Высочанских.

Привожу этот факт потому, что в дальнейшей судьбе Николая Григорьевича эти ордена (в особенности первый из них) сыграли, по-видимому, весьма драматическую роль.

В мае 1917 года умер исполнявший обязанности начальника Брянского арсенала генерал-майор Лукашов Анатолий Николаевич, и на его место был назначен Николай Григорьевич. В результате мы всей семьёй из Москвы вернулись в Брянск.

Характерно, что сотрудники организации Уполномоченного ГАУ генерала Ванкова, провожая Николая Григорьевича, в качестве признания его заслуг учредили стипендию его имени в Высшем техническом училище (ныне Бауманском).

Кажется уместным ненадолго прервать рассказ о моём отце и сообщить скудные сведения, которые имеются в моём распоряжении по истории семьи Высочанских. Я слишком мало знаю о своих предках, в частности, сведения о моём деде по отцу Григории Моисеевиче Высочанском — только со слов бабушки Викентии Ивановны и моего отца. Сама фамилия говорит о нём как о выходце из Чехии: Высочаны — район города Праги. Фамилия Высочанских не редкая в современной Чехословакии.

Существует предположение, что Высочанские бежали из Чехии от церковной унии в XIV–XVI вв. и осели на Украине, лишившись поместий, но, очевидно, были сохранены документы о дворянстве.

Как бы то ни было, но Григорий Моисеевич и его ближайшие предки не имели сколько-нибудь крупных поместий и вели весьма скромный образ жизни. Только у его брата Степана где-то близ Лысой горы сохранилось имение, в котором однажды в детстве был и мой отец Николай Григорьевич.

Не знаю, какое образование было у самого Григория Моисеевича; думаю, что весьма незначительное, может быть, просто «домашнее».

Брянск. У детского сада. 1907 г.

Слева-направо: Мария Карловна Теннова, её дочь Анна Ивановна, домработница Христина (стоит), Мария Ивановна Высочанская, Н.Г.Высочанский, П.Померанцев. На ступеньках крыльца сидит «француженка» с детьми: Серёжей Высочанским, Павлом и Митей Кузьмиными-Караваевыми

Имея небольшую усадьбу где-то на берегах Роси и дом в городе Белая Церковь (или в Смеле), дед вынужден был служить. По одним данным он был нотариусом, по другим — кассиром в каком-то обществе. По рассказам Викентии Ивановны, дед был очень добрым, мягким и доверчивым человеком. Но именно из-за своей доверчивости он допустил однажды какую-то оплошность по работе, и ему потребовалось срочно возмещать какие-то деньги. В результате были проданы и усадьба, и дом, а деда, ещё молодого, разбил паралич. Он стал совершенно нетрудоспособным. Вот тогда-то семья — за исключением старших мальчиков, кончивших Киевский корпус, и старших девочек, кончавших гимназию, — впала в нищету и стала вести полуголодное существование.

И это-то при гордом «польском» характере бабушки Викентии Ивановны — польской шляхтянке! Для девушки того времени она была хорошо образована. Ей предстояла будто бы блестящая партия, но что-то случилось, и она вышла замуж за тишайшего, скромнейшего Григория Моисеевича. Бабушка была очень религиозна и посещала все службы в костёле. Помню, что бабушка всегда ходила только в чёрном, редко шутила, не повышала голоса, но к каждому её слову у нас в семье относились исключительно внимательно.

Теперь меня удивляет, что, несмотря на то что Викентия Ивановна была гораздо более волевой и сильной натурой, чем дед, всё же все их дети были крещены в православной, а не в католической вере. Может быть, этим косвенно подтверждается преданность рода православию и легенда о бегстве от церковной унии.

Детство Николая Григорьевича совпало с «голодным» периодом жизни семьи. Меня поражало в его рассказах, что у него никогда не было ни одной покупной игрушки. Его недосягаемой детской мечтой были обыкновенные кубики. Он пытался делать их сам из обломков кирпичей, обтёсывая их друг о друга. Но когда они почти принимали нужные ему объём и форму — обычно ломались. Поражало меня и то, что младшие девочки имели только одно платье для выхода на улицу.

Помню рассказ Николая Григорьевича, как соседка, еврейка Рейза, приносила младшим детям печёную картошку, потихоньку от соседей и от самой бабушки Викентии Ивановны. Я посвятил Рейзе стихотворение.

Рейза. Старая, кажется,
А может быть, нет сорока.
Моет полы. Таскает тяжести —
К сожалению, болит рука…
Рядом в домишко (изба вся прелая)
Въезжает семья. Говорят, из дворян.
Много детишек. Куча целая —
Раздеты. Разуты. Ну просто срам!
Пошла с молотка их усадьба над Росью,
Разбил паралич у детишек отца,
А мать-то горда — никогда не попросит,
Не спустится даже к соседям с крыльца.
А дети сидят часто, верно, голодные,
Хлеба, и то не хватает им всем!
Что же? Зато они все «благородные»!
Просто смешно. Не понятно совсем…
Соседи-христиане лишь ухмыляются:
Скоро «в кусочки» пойдут гордецы —
Даже на Пасху не красят яйца…
 
«Может быть, дать им немного мацы?
Нет, не возьмут! Ну а если немножечко
Маленьким детям картошки в обед
Дать незаметно, сунуть тихонечко
Так, чтоб не видел христианский сосед?»
 
И незаметно, скрыта кустами,
Шмыгает Рейза через плетень
Так, чтоб не видели это христиане
И на евреев не падала тень.
 
Чтобы соседки — с базара торговки
Не стали друг другу кричать по утрам:
«Ай, Рейза-жидовка! Ай, она ловкая:
Хитро опять надувает христиан».
 
Этой истории — больше столетия.
Давно нет в живых всех здесь названных лиц,
Но коль предо мною голодные дети,
Я памяти Рейзы склоняюсь ниц.

Между братьями и сёстрами Николая Григорьевича была огромная возрастная разница. Так, братья Иосиф и Алексей были старше Николая Григорьевича на 18 и 15 лет, сестра Мария (мать К.Г.Паустовского) на 16 и Евфросиния на 14 лет. Поэтому «голодное» существование семьи продолжалось не слишком долго — года 2–3: старшие дети смогли помогать родителям и младшим — Вере, Надежде, Елене, Николаю.

Тем не менее эта страница жизни наложила серьёзный отпечаток на психологию всей семьи. Во всяком случае, семья всегда вела скромную жизнь. А отсюда демократические настроения Николая Григорьевича. Я не помню, чтобы отец когда-либо интересовался историей рода Высочанских. В его разговорах на эту тему всегда чувствовалась ироническая нотка. Особенно ярко она звучала в разговорах с тётей Гелюней (Еленой). Тётю Гелюню я хорошо помню. Она собиралась стать оперной артисткой — у неё было чудесное меццо-сопрано. К.Паустовский почему-то объединил тётю Гелюню и тётю Надю в одном лице. Но консерваторию тётя Гелюня не закончила. Я помню её скромной конторщицей в Управлении Курской железной дороги. Помню, что она всегда нуждалась. Но может быть, именно поэтому она с наибольшим интересом относилась к прошлому «рода»: записывала какие-то легенды, собирала документы. Умерла тётя Гелюня от тифа в 1918 году в Курске, и все её бумаги исчезли после её смерти.

Ещё два слова о сёстрах и братьях Николая Григорьевича. Надежда и Евфросиния Высочанские умерли до 1905 года. О брате Иосифе (дяде Юзе) очень красочно написал К.Паустовский, художественно обогатив его образ. Брат Алексей, полковник, командир артиллерийского дивизиона во время Первой мировой войны, после Октябрьской революции вёл со своей семьёй полуголодное существование в Киеве и умер в 1928 году, а его дочь Валерия умерла девушкой в 30-м году.

Сестра Вера вышла замуж за Василия Фёдоровича Проскуру — скромного студента медицинского факультета. Однако вскоре Василий Фёдорович, бросив университет, поступил в главную бухгалтерию сахарных заводов графа Бобринского и сделал быструю карьеру. Дети Веры Григорьевны и Василия Фёдоровича: мой двоюродный брат Андрей был зарезан «хлопцами» Махно, когда лежал в госпитале, в 1920 году; моя двоюродная сестра Надя умерла незамужней примерно в 1924 году. О своих двоюродных сёстрах Марии и Ольге знаю только, что первая стала учительницей математики, а вторая — профессором медицины.

Вот и всё, что я могу записать о Высочанских. Можно только добавить, что своего деда Григория Моисеевича лично я не знал вовсе: он умер в 1901 году, а бабушка Викентия Ивановна скончалась в сентябре 1914 года. Очень неплохо они отображены в той же повести К.Г.Паустовского «Далёкие годы». Викентию Ивановну помню хорошо. Очень чтил и любил её.

Добавлю о моей маме Марии Ивановне, урождённой Тенновой. Её отец, Ян Янович Теннов, был эстонцем. Предо мною заверенная брянским нотариусом копия указа об отставке коллежского советника (это соответствует примерно чину майора или полковника) Теннова. Подробнейше и скрупулёзно говорится в документе, что Ян Янович «происходит из солдатских детей», родился в 1831 году, вероисповедания лютеранского. Одиннадцати лет его приняли в Ревельский полубатальон военных кантонистов, в 1848 году направили учеником в фельдшерскую школу. В 1851 году он был утверждён младшим фельдшером и в этом качестве принял участие в войне 1853–1856 гг. После войны Ян Янович прикомандировывается к Императорской военно-хирургической академии.

Самое раннее моё воспоминание относится к середине мая 1903 года, когда мне ещё не было полных трёх лет. В этот день мы впервые приехали на дачу в Рёвны. Я не помню самого переезда — ни поезда, ни двенадцативёрстной поездки в экипаже от станции Синезерки до села Рёвны. Вспоминается лишь момент, когда мама помогает мне выйти из экипажа… Помню также, что нас встречают бабушка Мария Карловна и тётя Аня — они приехали на несколько дней раньше.

Ясно вижу себя через год. У меня подрастает брат Дмитрий (Дима), который ровно на два года моложе меня. Иногда мы уже играем вместе.

Одна из картинок лета 1904 года. Вечером, когда брат и я уже спали, приехали к нам гости из Курска, папина сестра Елена (Гелюня)… Она невысокого роста, коренастая, у неё чудесный голос. Позже я узнаю, что она мечтала об оперной карьере, но из-за её внешности мечты остались мечтами. Вместе с тётей Гелюней приехала и старшая сестра папы — тётя Маруся (Паустовская). Она со своими сыновьями — моими двоюродными братьями — Борей, Димой, Котиком живёт на даче по другую сторону большой аллеи, в нескольких шагах от нас.

С нами, т. е. с папой, мамой, мною и Димой, постоянно живёт бабушка Мария Карловна. Она ещё не старая. В 1904 году ей было меньше 55 лет. На её волосах наколка, на ногах часто тёплые шлёпанцы. Бабушка как-то мало касается моей жизни. Помню, что она сама «разливает» вечерний чай, часто раскладывает пасьянсы, много говорит о своём сыне студенте — дяде Павле, играет в карты с нашими редкими гостями. С нами живёт и тётя Аня — сестра мамы, но она учится на Фребелевских курсах и большую часть времени проводит в Петербурге.

В 1904 году я плохо представляю себе социальное и имущественное положение нашей семьи (точнее, совсем не думаю об этом). Я знаю, что я всегда сыт, всегда чисто и тепло одет, что у нас две прислуги, но часто слышу в ответ на какие-либо мои просьбы, что денег нет. С отказами смирялся всегда легко, так как всё необходимое, в том числе и игрушки, у меня было.

А вот с 1905 годом у меня связано значительно больше воспоминаний, они более отчётливые и уже не ограничиваются одним кругом семьи, а отражают некоторые общественные события. Помню кое-какие перемены и в самой семье — дядя Павля уже не студент, а военный врач. У него выведены «в стрелку» усы, причёска бобриком, щегольской сюртук. Он работает в лазарете. У нас в доме всё чаще бывают военные врачи — молодые громогласные спорщики.

Тётя Аня кончила Фребелевские курсы, и я слышу разговоры, что она собирается открыть у нас в городе «детский сад». Что это такое, я не знаю, но меня это и не интересует, но знаю, что для этого нужны деньги. Вот если она получит пенсию, тогда мечта тёти Ани осуществится. Действительно, она подаёт прошение на «высочайшее имя» о назначении ей как девице пенсии за её отца (моего деда — Яна Яновича Теннова). Он более полувека проработал военным фельдшером, участвовал в турецких кампаниях, много лет был «лекарем» Главного Артиллерийского управления. Кстати скажу, что послужной список деда заканчивается следующими словами: «За 57 лет своей беспорочной службы Ян Янович Теннов в отпусках ни по болезни, ни по другим причинам не был. Имения ни благоприобретённого, ни родового ни за ним, ни за женой не значится». Последний год своей жизни в 1899–1900 гг. Ян Янович и его жена Мария Карловна живут в семье Николая Григорьевича Высочанского в Брянске.

Мой отец Николай Григорьевич познакомился с семьёй Тенновых, будучи юнкером Михайловского артиллерийского училища. Вскоре Николай Григорьевич и младшая дочь Тенновых Мария влюбились друг в друга, были помолвлены. Но брак осуществился много позднее, когда Николай Григорьевич окончил службу в Варшаве и стал слушателем Михайловской академии.

Кстати, мне представляется интересным для характеристики этой скромнейшей и как будто совершенно аполитичной семьи Тенновых следующий факт. Николая Григорьевича ввёл в эту семью юнкер того же училища Соколовский, который ухаживал за Анной, старшей дочерью Тенновых. Кажется, он даже был её официальным женихом. Но… по окончании училища Соколовский неожиданно поступает в жандармерию. Тогда Анна и вся семья Тенновых рвёт с Соколовским всякие отношения. Рвут с ним отношения и мой отец Николай Григорьевич, и офицеры — выпускники училища. Как в малой капле воды, отражаются в этом факте не столько политические взгляды, сколько общечеловеческий нравственный облик этих людей.

Прежде чем перейти к октябрьскому и послеоктябрьскому периодам в жизни Николая Григорьевича, необходимо рассказать о моментах, сформировавших его психологический склад. Несомненно, решающую роль сыграло противоречие, характеризующее весь его жизненный путь: дворянское происхождение и бедность семьи.

Выбор военной карьеры был предопределён вопреки тому, что по складу своего характера, по всем своим взглядам и настроениям Николай Григорьевич был человеком глубоко мирным, ненавидящим войну. Могу свидетельствовать об этом совершенно твёрдо и уверенно. В частности, он даже в моём раннем детстве не поощрял мою игру в солдатики и ни в коем случае не хотел, чтобы я стал военным. О своей профессии военного инженера-технолога Николай Григорьевич всегда говорил с сожалением. Но изменить профессию, стать гражданским технологом ему мешали не только сила инерции, но и (по крайней мере) два обстоятельства. Во-первых, с детства воспитанное глубокое чувство долга — защиты Родины (с большой буквы), и во-вторых, боязнь работы в частном капиталистическом предприятии. При всей своей недостаточной политической грамотности Николай Григорьевич, конечно, прекрасно понимал, что служба на частном предприятии будет ставить его в полную зависимость от «хозяина» и целью работы на «хозяина» будет только погоня за прибылью любой ценой, и прежде всего путём потовыжимания рабочих.

В частности, когда (кажется, в 1912 году) дирекция Акционерного общества брянских заводов предложила Николаю Григорьевичу перейти к ним на работу технологом на паровозостроительный Бежицкий завод под Брянском, Николай Григорьевич, побывав там, познакомившись с бытом рабочих казарм и переговорив с Георгием Максимовичем Паустовским, работавшим на заводе статистиком, сразу заявил, что эта работа не для него. Между тем работа на Бежицком заводе оплачивалась намного выше, чем в Арсенале.

Итак, мои родители оказались впервые в Брянске в 1899 году. Если со стороны железной дороги город с его зелёными крутогорьями, спускающимися к реке Десне, с его 17 колокольнями храмов, в большинстве XVIII века, мог представлять довольно приятное зрелище, то иное дело было внутри самого города: маленький, деревянный, очень пыльный, плохо мощёный, без перспектив… Каменные здания — в основном казармы и Арсенал, несколько двухэтажных домов брянских миллионеров, купеческие лабазы — были лишены каких-либо архитектурных достоинств. Поэтому впечатления молодых Высочанских при первом знакомстве с Брянском до крайности неблагоприятны. Единственное, что радовало, — вид с Покровской горы в сторону Десны, её широчайшей левобережной поймы, окаймлённой вдали сосновым лесом. И над всем высилась колокольня далёкого Белобережского монастыря, она казалась игрушечной.

Не радовали в Брянске и его люди: преобладали купцы, торговцы, обыватели, не известно чем существовавшие. Интеллигентной публики очень мало: с десяток врачей, десятка два учителей гимназий, лесничий, архитектор, два нотариуса, армейские офицеры дислоцированных 143-го Дорогобужского и 144-го Каширского полков, священники, банковские служащие, акцизные чиновники. Большинство из них могло быть отнесено к интеллигенции весьма условно. Одни одержимы элементарным стяжательством, другие пьют горькую, посвящают досуг картам.

И немудрено, что в этих условиях семья Высочанских держится очень изолированно, живёт почти затворнической жизнью. Этот образ жизни вынужденно поддерживается и скудостью средств. Зарплата Николая Григорьевича, в особенности до 1916 года, более чем скромная. Треть её поглощала стоимость квартиры. Чтобы хоть немного улучшить бюджет семьи, Николай Григорьевич в период 1908–1911 годов даёт уроки математики в гимназии, а Мария Ивановна преподаёт в «детском саду и элементарной школе», организованной её сестрой Анной. Кроме того, она даёт и частные уроки по подготовке к гимназии. В результате шапочных знакомств довольно много, но круг близких знакомых крайне узок: две-три семьи офицеров Арсенала (также окончивших Михайловскую академию), несколько военных врачей из Петербургской медицинской академии, несколько учителей с университетским образованием. При том трудовом образе жизни, который ведёт семья, для хождения в гости остаётся не много времени.

Вероятно, по этой же причине Николай Григорьевич и Мария Ивановна редко бывают и в офицерском, и в общественном собраниях. Может быть, в какой-то мере здесь скрывается и

некоторая кастовость — нежелание встречаться с малоприятными людьми совершенно иного направления и склада. Характерно, что у семьи не было никаких связей и знакомств с тузами из купечества. Не исключено, что кое-кто, особенно из среды гарнизонного офицерства, объяснял это «гвардейской спесью».

Наша семья по своей политической безграмотности не была подготовлена к Октябрьской революции, но встретила её (по крайней мере, мне так казалось) более или менее спокойно: мы совершенно не представляли того, что в ней таится, что новое и грозное внесёт она в нашу и окружающую нас жизнь.

А «предоктябрьские» обстоятельства складывались для нашей семьи так: буквально за несколько дней до свержения власти Временного правительства, до декларации советской власти на 2-м съезде Советов Николай Григорьевич как начальник Арсенала уехал в Петроград на Съезд рабочих и администрации артиллерийских заводов.

Знаю со слов отца, что между большевиками и представителями администрации (а все они в самом недавнем прошлом были царскими генералами и полковниками) не было внешних острых противоречий, во всяком случае, не было прямых столкновений. Сегодня это представляется совершенно необъяснимым, а между тем причины этого нельзя признать мудрёными…

Во-первых, несомненно, что большевики уже исходили из твёрдой уверенности в скорой победе социалистической революции, а следовательно, должны были смотреть на военную промышленность глазами ответственного хозяина.

Сергей Николаевич Высочанский. 1940-е гг.

Во-вторых, у другой стороны — администрации, у всех этих генералов и полковников, с детства была воспитана крепчайшая патриотическая установка: Россия должна существовать как независимое государство. Этот идеологический базис ничто не могло изменить.

Насколько я помню из рассказов отца, относящихся ещё к концу 1917 года, на этом съезде Николай Григорьевич с самого начала занял позицию не отрываться от рабочих во имя сохранения русской военной промышленности. Вслед за Николаем Григорьевичем к его точке зрения, неуверенно и колеблясь, склонились и другие администраторы. Сыграло роль и то, что вслед за Николаем Григорьевичем, с ним заодно, соглашаясь с его мотивами, начал действовать и генерал-лейтенант Вадим Сергеевич Михайлов — крупнейший «пороховик» того времени.

Заметим, что В.С.Михайлов учился в Киевском корпусе, Михайловском артиллерийском училище и Михайловской артиллерийской академии вместе и одновременно с Николаем Григорьевичем, в течение многих лет делил с ним первое-второе места по успеваемости. Правда, между ними никогда не было настоящей близости. Их отношения были только приятельскими: Михайлов, выходец из богатой семьи, имевшей большие связи, женатый на богатой женщине, сделал во много раз бульшую карьеру, чем Николай Григорьевич, став ещё в царское время генерал-лейтенантом. Но это не помешало ему в смутное время встать на чёткую платформу Высочанского.

Безусловно, общественный и профессиональный авторитет Михайлова сыграл роль в формировании умонастроения съезда, определив, в конечном счёте, решение начальников военных заводов работать вместе с рабочими (уже большевистскими) организациями. Мало того, в те же дни было подписано обращение военных инженеров ко всем русским инженерам с призывом работать вместе с рабочими организациями, сохранить русскую промышленность.

Попутно замечу, что Николай Григорьевич вернулся в Брянск примерно через неделю после Октябрьской революции уже не полковником, а генерал-майором. Метаморфоза эта представляется совершенно невероятной. Но видимо, приказ о производстве был заготовлен при Временном правительстве, а по недосмотру подписан чуть ли не в последний его день, а может быть, подписан уже первым наркомвоенмором Подвойским. Во всяком случае, Николай Григорьевич никогда не имел и не любил генеральской формы, званием генерал-майора никогда не пользовался, сообщал о нём только в советских анкетах.

По возвращении из Петрограда Н.Г.Высочанский был принят рабочими организациями Арсенала, да и общегородскими брянскими организациями, вполне спокойно, без эксцессов и недоразумений.

С рабочими Николай Григорьевич смог найти общий язык и оставался начальником завода в самое смутное время 1917–1918 годов.

Однако работать ему пришлось недолго. Сперва в Петрограде, а затем в Москве уже советским правительством было создано Центральное Правление Артиллерийских заводов. Во главе этого Правления оказался Михайлов В.С. Николай Григорьевич был назначен начальником 2-го отдела Правления — отдела боеприпасов.

Конечно, революция с огромной силой ударила по материальному положению семьи. Из-за общей разрухи и голода в стране пришлось основательно поголодать в 1918, 1919 и частично в 1920 годах.

Система «карточек» давала минимум, возможность в течение какого-то срока не умереть с голода. Поэтому приходилось искать способы непосредственной связи с деревней, обмена всякого рода «тряпок» и вещей на картошку. Однако наши возможности были в этом смысле весьма ограниченны: не было ни надлежащего «обменного фонда», ни умения, ни сил.

С середины 1918 года я вместе с родителями стал жить в Москве. Поступил в Петровскую (Тимирязевскую) академию, а моя мать Мария Ивановна, её сестра Анна и моя маленькая сестра Маруся продолжали жить в Брянске.

Помню, как-то зимой 1917/18 года я застал Николая Григорьевича очень расстроенным. В письме от мамы из Брянска говорилось о невозможности прокормиться. А «суммы», которые мог послать Николай Григорьевич из своего жалованья, были такими ничтожными!.. Но даже беспокойство за семью не позволяло искать каких-либо нечестных путей выхода из положения. Николай Григорьевич писал, чтобы мама продавала всё, все вещи, что это положение временное. Я в тот же вечер бросил занятия в академии и с утра поступил на работу, чтобы хоть чуточку облегчить положение семьи.

Забегая несколько вперёд, скажу, что в конце августа 1919 года, когда Деникин угрожал и Орлу, и Брянску, Николай Григорьевич срочно перевёз всю семью в Москву, поскольку он уже не мог представить себя и всех нас в условиях белогвардейщины: мы уже были «советскими».

Нашей семье была предоставлена хорошая пятикомнатная квартира (Сретенка, 26, кв. 9), что свидетельствовало косвенно об отношении к Николаю Григорьевичу со стороны советских организаций. Но полуголодное существование семьи продолжалось всё же до 1921 года.

Уже с начала 1918 года советское правительство выдвигает конкретные практические задачи по обеспечению создаваемой Красной армии оружием и боеприпасами.

В конце 1919 года Николай Григорьевич с увлечением начинает знакомиться с работами иностранцев по научной организации труда и по организации управления. Он читает целую серию публичных лекций по этим вопросам. Но всё же главное внимание Николай Григорьевич уделяет технологии.

С начала мирного времени, когда заказы Военведа сократились сравнительно с восстанавливаемыми и, может быть, даже растущими возможностями военной промышленности, Николай Григорьевич занял позицию организационного сохранения последней путём перевода её свободных мощностей на выпуск мирной продукции.

При ближайшем участии Николая Григорьевича, кажется, в 1923 году возникает журнал «Предприятие». Одновременно Николай Григорьевич становится инициатором, организатором и лектором курсов «рабочих администраторов» при Постоянной выставке народного хозяйства (в Петровском пассаже) и работает на этой выставке несколько лет, продолжая свою основную работу в военной промышленности.

Не помню точно, но в период примерно 1924–1925 гг. Николай Григорьевич читает также лекции в МВТУ им. Баумана.

С 1926 или 1927 года Николай Григорьевич работает над книгой «Кузнечное производство». К сожалению, он не успел дописать ее…

Таким образом, несмотря на сильно пошатнувшееся здоровье, Николай Григорьевич работает очень много, работает с увлечением. Но с 1927 года работать становится значительно труднее… Подходила сталинская эпоха…

Атрибутика роду Драго-Сас

© 2015 - 2018 Vysochanskiy-SAS | Всі права захищені

Joomla template created with Artisteer.